Молодой человек заявил, что в эту минуту придаёт себя в руки Правосудию и верит в его торжество.

Публика ахнула, Маргарита Штайнхаль вполне ожидаемо зарыдала… Судья де Валле предложил молодому человеку занять место свидетеля и ответить на его — судьи — вопросы. Молодой человек прошёл на свидетельское место подле кресла судьи, удобно устроился там и вступил в разговор с де Валле.

Члены жюри присяжных на процессе по обвинению Маргариты Штайнхаль в убийстве матери и мужа.

Из ответов странного человека, столь неожиданно нарушившего регламент судебного заседания, выяснилось, что зовут его Жан Лефевр (Jean LeFevbre), ему 20 лет, он ведёт бродяжнический образ жизни и перебивается случайными заработками, а также имеет не всегда законный доход. Вторжение в ночь на 31 мая в дом художника Штайнхаля он совершил по предварительному сговору с приятелем, имя которого он не хотел бы называть в суде. Видя недоумение виконта де Валле, молодой человек пояснил, что соучастника нападения уже нет в живых, и потому тот ничего не может сказать в собственную защиту, так что пусть его имя останется неизвестным. Правда, через минуту Лефевр сделал небольшое уточнение, сообщив судье, что соучастник преступления являлся этническим поляком.

Продолжая свой рассказ, молодой человек сообщил, что встретился с товарищем 30 мая около 23 часов возле Пантеона, после чего они пешком направились в тупик Ронсин. Дверь открыл приятель, воспользовавшись отмычками. Их суммарная добыча в особняке Штайнхаля составила порядка 8 тысяч франков — очень даже солидная сумма! — однако все деньги и ценности забрал подельник Лефевра, пообещав обратить ценности в наличные средства, да так и не сдержав слова. Во время вторжения преступники были облачены в чёрные мантии и носили парики, в руках у них были электрические фонарики. Впоследствии одежда, бывшая на преступниках во время нападения, была сожжена в лесу Монморанси. Лефевр, по его словам, изображал женщину, поскольку имел женский парик с волосами средней длины рыжего цвета. Сказав это, Жан Лефевр запустил руку куда-то в недра своего костюма и извлёк на свет Божий… не пистолет и даже не гранату, а обычный парик. Он быстро поправил его, держа перед собой на вытянутой руке, после чего нахлобучил на голову.

Что-то в этой примерке парика смутило судью, должно быть, некие смутные подозрения озарили потёмки его разума, поскольку де Валле сразу же остановил импровизированный допрос. Он заявил, что поговорит с господином Лефевром позже, и предложил тому пройти в сопровождении жандармов в комнату для свидетелей.

Остаётся добавить, что во время допроса Лефевра судьёй Маргарита Штайнхаль опять устроила сцену сильного эмоционального потрясения, и её удалили из зала, дабы своими стенаниями она не мешала работе суда.

На следующий день — 5 ноября 1909 года — заседание суда началось с весьма выразительной вступительной речи виконта. Он сообщил, что предпринятая проверка заявления Жака Лефевра показала, что в действительности этого человека зовут Рене Коллар (Rene Collard), и ранее он уже писал письма с признаниями как Октаву Хамару, начальнику «Сюртэ», так и следователю Андрэ. Этот человек тяжело болен, его душевная болезнь лечению не поддаётся и на протяжении нескольких последних лет прогрессирует. Он одержим идеей помочь Маргарите Штайнхаль и с этой целью оговорил себя. Доподлинно установлено, что в конце мая минувшего года он находился вне Парижа и не мог принимать участия во вторжении в дом Адольфа Штайнхаля.

По этой причине де Валле постановил исключить из стенограммы судебного процесса всё, сказанное Лефевром накануне.

Статья в номере американской газеты от 5 ноября 1909 года под заголовком «Безумные признания Лефевра не заслуживают доверия» сообщила читателям о том, что сенсация минувшего дня объяснялась фантазиями сумасшедшего, вознамерившегося спасти Маргариту Штайнхаль.

Немного неожиданно, правда? Или, напротив, очень даже ожидаемо — это как посмотреть…

После этого судья продолжил допрос подсудимой. Он касался обстоятельств её жизни в Париже, её круга общения и знакомств. Судье удалось добиться от подсудимой признание того факта, что та на протяжении многих лет была близка со многими мужчинами, и хотя о степени близости можно было спорить [и сам этот термин в суде не уточнялся], тем не менее подобное признание чрезвычайно вредило Маргарите. Были затронуты и её отношения с президентом Фором, подсудимая ответила, что не считает возможным говорить о подобных вещах, поскольку связаны они с умершим человеком. Судья настаивать не стал, совершенно очевидно, что вопрос этот был сугубо формальным и задать его следовало лишь для того, чтобы в последующем избежать упрёков в ангажированности суда.

В течение дня между участниками процесса неоднократно имел место обмен резкими и весьма недружественными репликами. Маргарита едва ли не с десяток раз начинала пускать слезу, закатывать глаза и трясти платочком, и эта манера хныкать при всяком остром вопросе до такой степени разъярила де Валле, что тот не удержался от едкой реплики. Когда в очередной раз Штайнхаль начала прикладывать надушенный платочек к глазам и запрокидывать голову, имитируя намерение лишиться чувств, судья повернулся к присяжным и саркастически заметил: «Господа, понаблюдайте за этой умной женщиной! Она падает в обморок всякий раз, когда я задаю вопрос, на который она не может ответить!» И в дальнейшем, едва только Маргарита извлекала из сумочки платочек, де Валле поворачивался к присяжным и говорил что-то вроде: «Внимание, внимание, господа! Начинается сцена обморока!»

Очень удачной во всех отношениях оказалась часть допроса, посвящённая истории клеветы Маргариты Штайнхаль на камердинера Реми Куйяра. Сначала подсудимой пришлось признать, что она подложила в портмоне последнего жемчужину и письмо, якобы перехваченное Куйяром, а затем и то, что выдвинула обвинение в его адрес во время разговора с Октавом Хамаром. Когда же де Валле мрачно прокомментировал услышанное фразой «вы не имели права так поступать», Маргарита не придумала ничего умнее, как вступить с ним в полемику. Она стала настаивать на том, что не сделала ничего страшного и подобные приёмы имеются и в арсенале полицейских служб. Судья, явно поражённый её цинизмом, стукнул молоточком и приказал ей замолчать, поскольку эти слова являются оскорблением Закона!

Маргарита вроде бы прикусила язык, но буквально через минуту она вновь вернулась к этому тезису, который считала, по-видимому, очень оригинальным и выигрышным во всех отношениях. Судья в общей сложности четыре (!) раза останавливал подсудимую, настаивавшую на том, что её ложь с целью отправить на гильотину невиновного человека во всём аналогична полицейским приёмам расследования преступлений.

В данном случае поразительно не только бессердечие Маргариты Штайнхаль, но и её полнейшая неспособность к критической самооценке. Даже спустя год после тех по-настоящему позорных событий она во всём оправдывала себя